|
|
первые порывы - нарывы - надрывы... |
|
|
первые порывы - нарывы - надрывы...
лампочки перегорели. здесь были желания, -
надписала я свою посмертную карточку после дождя.
без декораций и деклараций фоном проходит жизнь моя
нет ничего, что было бы выше простой буквы; ты, вы -
любые местоимения превращены в людей без лица. ни я,
никто не поможет им и себе. прописные ложаться под нож. ложь Тя
беспокоит, Господь? прости. из золотых окровавленных врат бытия
я иду врать первым встречным - порывом - нарывом - надрывом...
есть язык и места, под которые лечь невозможно, не вытоптав грязь.
всяких кумских, кумранских кульбитов не мне ли не знать, что за ними
есть дальняя, без горизонта, дорога, не мне ли?
я давно сбилась с ритма, и звук промахнулся, не целясь, и вырван
с корнем, больше - с верхушкой, ствол жизни прямой, сорвалась
клиньями эта цепочка, и вот уже имя неслышное крыльями, мими-
кой формы тревожит. не с пыли, не с пылу, не спели?
(хохот внизу: "Неужели?")
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:45 |
|
|
RATING:
|
|
|
неужели бывают несеверные моря? |
|
|
неужели бывают несеверные моря?
куда ни посмотришь - везде отражается что-то,
никак не увидишь главного.
запустить бумажный кораблик по ту
сторону, и узнать, что горизонт есть и у воды.
и засунув руку в карман, достает сигарету, горя
от высокой, любой, кто еще. И невидимый шлем пилота
опускается на сплав ново-
обращенной с водой, и, срывая с губ пустоту,
изменяется мир в неизвестную сторону. Ды-
хание предупреждает о рифме. Се-
вер, словно все вер-несущие лица в платках из хлопка,
дарит вымышленное первое
прозвище, лежбище, клад, куда
все еще едут fortyniners, чтобы найти все то,
что блестит, все еще едут все,
кто еще едет куда-то, все, кто на холоп и холопка
отзывается дружным нет, нерв тая,
как последний волос Самсон. И вода
наступает на берег, как пальцы на ноту до.
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:43 |
|
|
RATING:
|
|
|
|
|
Зело весело на Ру-
си.
Зелот высунул пару
си-
зых носков-голубей-голубок.
И лубок был глубок, и губок
не хватало ни выжать, ни
зацеловать. Просто
никого не хватало. Оста -
Весту, а Весте – бога
во плоти, во крыле простыни.
И присвоивший дуло рога
из Кремлевских рогов над строго
рассеченными стенами выпил
пеплу-крови, и кирпича
балыком заедая – шабаш ли,
баш-на-баш? –
И откинула вверх, как вымпел
вниз, не спасшаяся башня,
словно вбитая в свой мир-аж,
словно лампочка без врача.
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:43 |
|
|
RATING:
|
|
|
|
|
От Росси
ли, от России
бежать, дорогие гости.
И купола – борзые
Господа
вслед любят бредом;
бедам бы зат… да…
Лёд облаков – обедом,
Обетом, наветом, налётом.
Размазан, как кожа, по
душе. Бежать, как словесный пот,
пока не ответят «Кто там?».
От Росси
и отросли
усы непобедных улиц.
Нет места морям у устриц,
глотнувших язык земли.
Проклятый простор,
и рост, и
не твой
сквозь глаза идет
Его на твои и ор-
лы, львы, куропатки… - Стой!
О Боже мой, год мой,
God!
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:42 |
|
|
RATING:
|
|
|
|
|
Где не бывает безобидным,
и каждый камень пахнет быдлом,
и серый выглядит как красный
раз через, и хохочет астмой
обочина; где в оба
глядеть – что в оба-на, утроба
жрет пасынков и падчериц, и на дом
берут, как - на грудь; вид
как выкидыш, где словно материт,
но мироточит небо, об-ла-ка-ть
без ласки и без суффиксов, без ать-
два – редко где, и где
к «звезде» одна лишь рифма де-
ржит многое и многих, пережить
не стоит ни-че-го. Прости/ть?
Решить – се значит пореши/ть;
где нет описанной во всех.
И смысла нет. И пишет по росе – «х…»
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:42 |
|
|
RATING:
|
|
|
Старинная грузинская колыбельная |
|
|
Так безвыходно и буквально
на душе.
Будто в ней побывал Пиросмани.
Мир не выглядит, как букварь. Но
давно уже
по нему не читаю. Сажусь в те же сани
и еду. Моше,
вот моя пустыня,
вот моя пустыня.
Вот моя пустыня...
С годами правильней кажется то, что
написано, а
не то, что было.
Я давно перестала быть точной.
Хотя жива,
не ищу веревки и мыла.
Оглянись вокруг, невозвращенец
в мою
судьбу: чудище обло, озерно, стозевно и лаяй.
Да и дни продолжают щерить
пасть. Молю,
уходи за стаей,
которой нет.
Без которой бессмысленно небо.
И иду туда, где не слышно звона.
За столом собираются гости на мое угощенье.
Да и что есть рисунок без фона?
Споем псалом
перед тем, как опять уползти в ущелье.
Или нет, давай нарисуем на стенах
кабака
что-нибудь уставшее от разлуки,
предавая жизнь: задний план, оттенок –
будто бы чекА
вечности, до которой не доходят руки.
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:41 |
|
|
RATING:
|
|
|
В этом городе, полном обмана |
|
|
В этом городе, полном обмана,
растекающемся, как вино
из вверх дном перевернутых чаш
синих гор,
мимо дома летит Иавнана·,
словно пух тополиный. В окно
бьются выстрелов звуки. Пейзаж –
это хор.
В этом городе с именем лисьим,
заслонившим чужой горизонт,
где беззвучен, бессилен, бесцелен
блеск ножа,
я не знала ни улиц, ни писем,
разносящих озон и азот
по расщелинам мыслей. И зелень
неспеша
обнаруживала оттенки,
на какие способен лишь юг.
И, задумчив, наивен, немолод,
заслан взгляд
в эти мимо плывущие гренки
летних дней, как шпион и ашуг.
И сочится зевающий город,
словно яд,
в мои вены, движения, раны.
Никуда за собой не зовет.
И ничто мне не больно, не странно.
Не разбавлю цикутою лед.
Струи сладкие Иавнана
не в мою бессонницу льет.
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:41 |
|
|
RATING:
|
|
|
Янеттебе янет Тебе из волчьих вотчин. |
|
|
Янеттебе янет Тебе из волчьих вотчин.
Миф лиц, тиф лиц, Тифлис персидской хватки, днесь
я здесь, яздесь азъесть, и голос не отточен,
и грифель языка пылит, любви не счесть
ни с дел, ни с тел, низ душ болтается над раем,
и их имен не знать, незнать не знать, незнать.
Вот так, без никого, бестактно умираем,
и не предупредить, крестом сходя на ять.
Каких там Анн, Иван, не вывести за скобки?
Какими рабби быть, чтоб новичком воздеть
шалаш дырявых рук? Разучены раскопки
речей. Гидон, до дна донотного! Се плеть
небесная - она. Сей музыку араба,
гараж бескрышный, бес калиберных авто.
У либерти лицо нерусское - не баба.
Я проглочу Тебя. Не выследит никто.
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:40 |
|
|
RATING:
|
|
|
Снимает Освальдо все листья с асфальта |
|
|
Снимает Освальдо все листья с асфальта,
метла, как коса поутру
у дивы прекрасной в окне жизни частной,
как Гойи кисть, взрезав дыру,
метет с того света, в трамвай без билета,
как Борхес без книги, идет
почти Гауди, не создав в Аргентине
ни камня, природы налет
на каждом отрезке угла, и Франческе
сегодня не будет тепла
бессмысленной ночью: доверившись скотчу,
шотландец уснул, пастила
ему заменила, как юбку без тыла,
совсем не родной Честерфилд.
И лезет под юбку, лаская голубку,
голландка из местных, из дылд.
И кипа в витрине луной в магазине
на полуседой голове
темнит окруженье, как взгляд ожерелье,
и слышится тихим: "Ой, ве..."
Освальдо снимает перчатки и мает
нехрупкую черную вещь,
разрывистый фаллос, ко-му доставалось
войти в тело быстро, как лещ
в негромкую воду, как лесть в несвободу,
и черная сперма из чер-
ных дыр изливалась, как красная жалость
в нескромную полость вечор.
Франческа заснула навеки, и скула
не дрогнула в мокрой руке.
Уэльс и шотландец продолжили танец
на чистом чужом чердаке.
И скромно, бездушно взирает на душ но-
вый, весь молчаливый, Господь.
Стирает Освальдо остатки асфальта
и трогает бывшую плоть.
Вода утекает, и крышею налит,
как водкой стакан, небосвод.
И взгляд разлетелся, как дни Парацельса,
которого любит народ.
Читает в трамвае все надписи с краю
почти Гауди, и за ним
слепой детектив на-блюдает, и дивно
экран пишет вечности: Fin.
| :: Wed 10/18/2006 @ 03:39 |
|
|
RATING:
|
|
|
|
|